Для достижения стабильного результата человеку искусства необходимы, по крайней мере, два качества: талант и умение работать не покладая рук. У Михаила Резниковича, долгие годы возглавляющего Киевский театр русской драмы имени Л.Украинки, есть и то и другое. Каждый вечер зал театра полон. И это лучший показатель успеха. Наш разговор с Михаилом Юрьевичем о великом прошлом и отчасти проблемном настоящем отечественного театра.

— Михаил Юрьевич, когда Вы впервые переступили порог уже родного для Вас театра как режиссер?

— В 1963 году по рекомендации Георгия Александровича Товстоногова я, выпускник Ленинградского театрального института, приехал в Киев ставить свой дипломный спектакль. Мастера старшего поколения, с которыми мне пришлось работать, — Юрий Сергеевич Лавров, Виктор Михайлович Халатов, Евгения Мироновна Опалова очень внимательно отнеслись ко мне и много помогали позже. Тешу себя мыслью, что их понимание театра и мое, привитое Товстоноговым, были схожи.

— Вы учились у самого Товстоногова. Понятно, что с годами Вы многого достигли самостоятельно, выработали свой творческий почерк... А каким советам своего великого учителя следуете до сих пор?

— Когда-то Горький говорил: “Всему хорошему в себе я обязан книге”. Так вот, всему хорошему в себе как в художнике я обязан Георгию Александровичу Товстоногову. Мне кажется, не учись я у него — не стал бы серьезным режиссером.

Прежде всего он привил мне любовь к ансамблевому театру — высшему достижению театра ХХ века, когда все артисты вместе играют одну тему.

Еще он научил меня очень важной вещи — событийному разбору пьесы. Для театра это как три закона Ньютона, на которых держится все остальное в классической физике. Он также научил меня   анализировать неудачи, быть беспощадным к своим ошибкам. Великий режиссер ставил передо мной такие цели, которые не позволяют стоять на месте, довольствоваться тем, чему ты уже научился.

— Правда ли, что он был очень требовательным, чуть ли не диктатором?

— Думаю, что да. Но он имел на это право. Он пришел в совершенно разрушенный театр, где до него режиссеры менялись почти ежегодно. Он обращал людей в свою веру. Я бы не сказал, что Георгий Александрович был беспощадным. Но требование служить театру как делу своей жизни, несомненно, присутствовало.

— Очевидно, Вы сторонник старой школы театра. В Ваших спектаклях присутствуют и поиск, и эксперимент, но при этом, как мне кажется, Вы не очень склонны к модернизму...

— Как сказать... Вы говорите: старая школа. Нет старой школы. Есть просто школа. Школа правды человеческого духа на сцене. И есть иное: когда человек на сцене, извините за грубоватое слово, выпендривается. А что касается школы, их на самом деле всего две: хорошая и плохая. Хорошая та, в которой главное — человек и его душа. Следовать этой школе очень трудно. Она требует предельной собранности и техники.

Возьмите, например Льва Додина, выдающегося режиссера, самого востребованного на сегодняшний день в Европе. Вот он приезжает в Москву со своими учениками. За процессом обучения в мастер-классе наблюдали в центре им. Мейерхольда на протяжении четырех часов. Если кто-то из присутствущих там полагал, что жизнь артиста легка и весела, после “штудий” Додина у них, можно не сомневаться, от этой иллюзии не осталось и следа. Это труд, труд, и еще раз труд. При этом школа Додина традиционна. Правда, в лучшем смысле этого слова.

— Иной раз мне кажется, что то, о чем Вы говорите, — эта затратность, глубина и т.д. — потихонечку уходит из театра. Не подумайте, что во мне говорит сожаление консервативного стареющего человека. Но когда я смотрю программы Вульфа о великих актерах прошлого, начинаю думать, что сегодня актеров такого уровня уже нет...

— Согласен. Хотя сегодня, безусловно, тоже есть замечательные мастера. Существует такой закон: искусство рождается в конфликте с эпохой. Наверное, поэтому самые великие достижения театра приходятся именно на вторую половину ХХ века, когда искусство было в оппозиции  к власти. Настолько, насколько это было возможно, конечно. Это рождало мощные энергетические потоки. И именно поэтому состоялось столько великих артистов.

К сожалению, наш период — это некая передышка в становлении актерских индивидуальностей. Во-первых актером меньше занимается режиссер. Во-вторых, мы часто бездумно тиражируем западные образцы и в экономике, и в политике, и в искусстве. И постепенно превращаемся в страну дублеров. Грустно, но мы утрачиваем то, что всегда было знаком, особенностью русского и украинского театра. Это глубокий психологизм, умение общаться со зрителем. Мы начинаем искать более легкие пути, стремимся, выражаясь фигурально, “задрав штаны, бежать за комсомолом” в смысле дублирования каких-то проявлений западной театральной культуры. Причем мы не берем западные выдающиеся театры, например, театр Стрейлера, а равняемся на образцы прагматического псевдомодернистского искусства, тогда  как русское и украинское театральное искусство — это искусство души.

Легендой, например, стало то, как в весьма средней пьесе “Макар Диброва” выдающийся украинский актер Амвросий Бучма выходил в одной из сцен с пиджаком погибшего в шахте сына. Он держал паузу две минуты. Это гигантское сценическое время. Но зал буквально замирал на это время и сопереживал актеру.

— Такие вещи полезно рассказывать артистической молодежи.

— Безусловно. Главная задача, в том числе и нашего коллектива, — в новых условиях, на новом витке развития театра не упускать того, чем мы богаты. Очень часто выпускники театральных институтов выходят на сцену и начинают не играть, а декламировать, брызгать слюной, кричать и заниматься на сцене собой. Мы, например, сразу не берем молодежь в труппу. Три-четыре года как бы обкатываем ее в студии молодых актеров, занимаемся мастерством, речью, движением. Лучшие потом остаются. Те, кто не выдерживает конкуренции,  отсеиваются.

— Михаил Юрьевич, вопрос не совсем на театральную тему. Сегодня в Украине очень остро стоит языковой вопрос. У вас русский театр. На этом основании, помнится, бывший премьер по гуманитарным вопросам даже отказывал театру Леси Украинки представлять украинскую культуру за рубежом. И вообще, во время так называемых революционных событий при тогдашнем “оранжевом” министре культуры Вам пришлось пройти через различные испытания. Не испытываете ли  дискомфорт, как режиссер русского театра?

— Нет, этого я сказать не могу. Никакого давления сегодня нет. Мы остаемся русским театром. Никто не требует, чтобы мы ставили спектакли на украинском языке. Хотя одна постановка на украинском в нашем репертуаре есть. Это спектакль о жизни и трагической судьбе выдающегося сына украинского народа поэта Василя Стуса. Я считаю, что этот спектакль должен идти на нашей сцене “мовою оригiналу”.

Да, в период событий, о которых вы говорите, меня действительно хотели отлучить от театра. Честно говоря, я был не готов к тому, что в начале ХХІ века может иметь место такая бредовая политика по отношению к театру и к художнику. Конечно, это было неприятно и тяжело. Тогда меня очень поддержали деятели культуры России, Германии, других стран. Спасибо им.