Сегодня мы продолжаем традицию, начатую в прошлом месяце, и предлагаем нашим читателям новый документальный очерк. Возможно, у вас возникнет вопрос, почему редакция вновь обратилась к временам из далекого прошлого? Причина проста.

Сегодня мы наблюдаем  колоссальные изменения в общественном сознании. Многие нравственные категории под воздействием различных факторов приобретают настолько искаженные очертания, что люди просто теряются. Уверен, сегодня далеко не каждый сможет четко сформулировать свое отношение к таким понятиям, как спекуляция, взятка, мошенничество, обман. Да, для большинства эти слова имеют негативное значение, когда касаются их лично. Но практика жизни, к сожалению, показывает, что небольшая часть общества живет припеваючи именно потому, что смогла взять на вооружение такие способы обогащения, забросив в “пыльный угол” сомнения и угрызения совести. Получается, наличие очень толстого кошелька стало своеобразной индульгенцией? Умение присвоить себе достояние народа — доблестью!

“Герои” сегодняшнего очерка осознавали, что их поступки находятся за рамками закона и общественной морали. Но, как высказался один из них на допросе, они надеялись, что СССР  под воздействием мирового сообщества, введет частную торговлю и тогда они смогут легализовать наворованное. Что тут скажешь. Судя по всему, потомки тех “бизнесменов” сейчас ликуют. Мечта сбылась. Теперь уже все повторяют без устали, что большие капиталы создаются преступным путем и ничего удивительного в этом нет. Пусть так. Но спросите себя, неужели общество должно платить такую цену за то, чтобы два десятка “везунчиков” собрали на своем банковском счете пару десятков миллиардов?

Неужели мы этого хотели, когда поддержали независимость Украины?

В моем старом журналистском блокноте сохранились записи воспоминаний полковника в отставке, заслуженного юриста Украины, известного чекиста Петра ПИВОВАРЦА, к сожалению, уже ушедшего из жизни.

Уголовное дело, о котором пойдет речь, расследовалось более полувека тому назад. Но и сегодня его подробности представляются актуальными, особенно когда речь заходит о противостоянии правоохранительных органов организованной преступности.

В сознание наших современников зачастую внедряются выводы  о том, что органы госбезопасности в то время занимались исключительно преследованием политического инакомыслия. На самом же деле был у работавших тогда в органах МГБ и другой опыт. Свидетельство тому — нашумевшее в начале 50-х годов дело Хаина и его сообщников.

Герой-любовник

Это было послевоенное время, когда восстанавливалось разрушенное фашистами народное хозяйство. Возрождалась и легкая промышленность, призванная помочь народу хоть как-то приодеться. Раздобыть любую ткань или одежду было большой проблемой. Как раз тогда в Украине и создали Киевскую областную торгово-текстильную базу Главлегсбыта Министерства легкой промышленности СССР. Поставщиками тканей были харьковская фабрика «Красная нить», Одесская, Сумская, Богуславская и другие суконные фабрики республики, а также «шерстяные» базы Грузии, Ленинграда, Москвы.

В 1946 году управляющим базы в Киеве назначили Ханана Ароновича Хаина. Это был опытный специалист, довольно энергичный и не старый еще человек, партиец с восемнадцатилетним стажем, как, впрочем, и полагалось хозяйственнику такого уровня. Он быстро вошел в курс дела, обзавелся выгодными связями.

Хаин распоряжался огромным количеством дефицитных товаров, пользовавшихся повышенным спросом у населения. Довольно быстро он окружил себя преданными людьми, постепенно сформировал из них хорошо организованную группу, которая под его руководством на протяжении 1946-1951 годов систематически... разворовывала государственное имущество в таких размерах, каких простой обыватель послевоенных лет даже представить не мог.

Уголовное дело на Хаина было передано с согласия прокурора республики в феврале 1952 года в производство следователей Министерства госбезопасности УССР и ОБХСС, входившего тогда в состав МГБ. Это было вызвано сложностью расследования и множеством ходатаев за спекулянта, умевшего угождать власть предержащим, среди которых была и супруга одного из секретарей ЦК партии, отоваривающаяся на складе Хаина. Арестованные воспользовались этим «знакомством» и бомбардировали ЦК бесчисленными жалобами. Поползли слухи, что следователи собирают компромат на членов Политбюро ЦК Компартии Украины.

На самом деле это было уже третье уголовное дело, возбужденное против Хаина и его сообщников. Первое в 1950 году возбудил прокурор Железнодорожного района Киева на основании материалов ревизии базы Хаина, осуществленной Контрольно-ревизионным управлением Министерства финансов. Расследование тогда вела следователь прокуратуры Шумяцкая, живо закрывшая дело. Впоследствии, после ареста, Хаин сознался, что расследование было прекращено Шумяцкой за взятку в виде трех тысяч рублей и отреза ткани на халат. Впрочем, Хаин не ограничился только взяткой. Решив «закрепить плацдарм», он впоследствии неоднократно встречался со следователем, сумел развить отношения до самых что ни на есть близких. В отсутствие жены приглашал Шумяцкую к себе домой выпить шампанского, а заодно и заняться любовью. Чтобы чувства не остывали, время от времени отправлял по адресу возлюбленной машину с углем.

Богатство и «всемогущест­во» мануфактурщика произвели неизгладимое впечатление на женщину, совсем забывшую о своих служебных обязанностях. В конце концов, эта связь разрушила ее личность. Естественно, в процессе следствия показания Хаина были переданы в прокуратуру. Шумяцкую арестовали и судили...

Рука руку моет

Второе уголовное дело против Хаина, его заместителя Самохина и директора фабрики им. Розы Люксембург Скрипника возбудил уже прокурор Киева в 1951 году. Но и тут следователь по особо важным делам Гребенник вскоре его прекратил. Как показал на допросах Хаин, после получения Гребенником отреза на костюм и неоднократных совместных попоек в Голосеевском лесу и на квартире следователя. Как догадывается читатель, после предания столь неприглядных фактов гласности Гребенник был осужден по обвинению во взяточничестве и злоупотреблениях.

Но до этого, после прекращения уголовного дела прикормленным следователем, Хаин тут же по письму, подписанному секретарем Киевского обкома партии А.Грызой, был назначен заместителем директора другой киевской базы. Позднее Хаин рассказывал нам, что он находился в доверительных отношениях с одним из заведующих отделом ЦК партии, который курировал торговые организации и на квартиру которого прямо с базы однажды отвез и передал жене 20 метров гардинного тюля.

Учитывая такие связи Хаина, было ясно, что ОБХСС все это не потянет. Вот в таком виде и досталось чекистам уголовное дело, которое мы вскоре стали называть уже не мануфактурным, а золотым.

В МГБ УССР расследованием дела Хаина и его сообщников занималась бригада следователей во главе с заместителем начальника следственной части подполковником Сивоволовым. В бригаду вошли опытные следователи: заместитель начальника отдела Олейник, начальник отделения Козлов, заместитель начальника отделения Ионов, старшие следователи Рапота, Сапожников и другие.

Арестованный в январе 1952 года Хаин с первых минут отвергал все обвинения. Используя оперативные данные, следователи кропотливо собирали улики и вещественные доказательства. К середине апреля их накопилось достаточно, чтобы арестовать ряд сообщников Хаина — Давида Герзона, заведующего секцией шерстяных изделий базы, Моисея Грушко, заведующего складом, Льва Теплицкого, товароведа и экспедитора Обуховского райпотребсоюза, и других.

Как выяснилось, Хаин и его сообщник Ярошецкий установили и поддерживали преступную связь с рядом работников украинской конторы Главлегсбыта Министерства легкой промышленности СССР, которые за взятки содействовали им в организации сделок при получении и реализации товаров улучшенного ассортимента и повышенного спроса.

Вскоре вскрылась разветвленная система теневых взаимоотношений в торговой сети. Киевская областная база Главлегсбыта длительное время находилась в руках преступной шайки, которая грубо нарушала законодательство, подбирала проверенную клиентуру из числа работников торговых точек, а те, в свою очередь, устанавливали связи со спекулянтами. Происходило банальное воровство товаров с базы. Люди, пережившие лишения военных лет, жили тогда бедно. Хороший отрез ткани был целым состоянием. Но каждому хотелось хоть как-то освежить свой давно не обновлявшийся гардероб. Это можно было сделать практически только на рынке. Хаин и его подельщики умело пользовались ситуацией. Государственный товар, поступавший в распоряжение базы Хаина, зачастую вовсе не попадал в торговую сеть и доходил до населения лишь через руки спекулянтов. И хотя государство вроде бы поддерживало розничные цены на приемлемом уровне, покупатель все равно платил втридорога. В деле есть задокументированный эпизод, когда несколько тысяч женских платков, поставленных из Ленинграда, при розничной цене 50 рублей было реализовано через «свои» магазины по цене, превышающей настоящую в семь (!) раз.

Аппетит преступников разгорался, они уверовали в свою безнаказанность. В ходе следствия обвиняемый Герзон как-то разоткровенничался:

— Я уже показывал на прошлых допросах, что вначале совершать преступления меня побуждала жажда наживы, а впоследствии она переросла в желание накопить золота и других ценностей и построить на них собственный магазин при условии, что советская власть  разрешит частную собственность. Думал, что Советский Союз во избежание войны по требованию капиталистических государств — Америки, Англии, Франции — пойдет им на уступки и разрешит частную торговлю. Кроме того, у меня было намерение выехать из Советского Союза в одно из капиталистических государств, в частности, во Францию.

За награбленные деньги Хаин и его сообщники покупали золотые монеты дореволюционной царской чеканки (что в то время преследовалось законом), изделия из золота, серебра, украшения с драгоценными камнями. Перед следователями стояла сложная задача найти и изъять все эти принадлежащие государству ценности. Но обвиняемые упорно не желали расставаться с припрятанным богатством. Приходилось изучать «черный рынок», поставлявший золото таким дельцам, восстанавливать эпизоды купли-продажи, находить сотни свидетелей, проводить очные ставки. Кропотливый труд следователей обеспечил наконец-то долго­жданный перелом.

На одном из допросов обвиняемый Ярошецкий сознался, что поручил перепрятать ценности своей жене Марии Рабинович. Немедленно вызвали машину, и следственная бригада, получив ордер на обыск, выехала по названному адресу. Разумеется, Рабинович некоторое время запиралась, но затем все же сообщила следователю, что отвезла все на квартиру своей родственнице. Тут же туда отправился следователь. Родственница оказалась дома, и Мария предложила ей «передать товарищам ту металлическую банку». Понятно, ценности лежали не в комоде. Банка была засыпана углем в сарае. В присутствии понятых вскрыли крышку и обнаружили 132 тысячи советских рублей, 600 золотых монет царской чеканки достоинством 5 и 10 рублей, уложенных в старый шелковый чулок, два золотых портсигара и золотые карманные часы. Кстати, за один золотой рубль спекулянты запрашивали в то время 1200 советских рублей (очень приличная месячная зарплата).

«Уборочные дни»

Результаты этого поиска придали энергии другим следователям. Уже на следующий день второй обвиняемый, Давид Герзон, написал записку своей жене с указанием передать ценности. Однако супруга с возмущением назвала все это провокацией. Тогда следователь приступил к обыску. Предполагалось, что тайник может находиться в стенах. После тщательного простукивания его нашли под розеткой заложенным половинкой кирпича. В отверстие диаметром 4 сантиметра были уложены четыре небольших свертка — завернутые в тряпочки 180 золотых монет. На кухне в кирпичной стене под окном обнаружили клеенчатую сумку с еще 156 монетами различного достоинства.

А Герзон продолжал «колоться». После его очной ставки с родственником на квартире последнего были изъяты из тайника еще 320 золотых монет в старых детских чулках.

Впрочем, этим список родственников Герзона не исчерпывался, а у следователей были основания подозревать его в неискренности. В конце концов, был назван еще один адрес. Едем туда. Но эти родственники после ареста Герзона успели перепрятать ценности у другой родни. Там уже гостей не ждали, и в ходе обыска были обнаружены и изъяты 140 тысяч советских рублей, пачка облигаций, десять сберегательных книжек, на которых хранилась 61 тысяча рублей.

Как шутили тогда мои коллеги, в следственной работе «наступили уборочные дни». Ежевечерне мы собирались на совещание у заместителя министра госбезопасности, подводили промежуточные итоги, разрабатывали планы: как добиться максимального возврата государству ценностей, нажитых обвиняемыми.

В дальнейшем каждый допрос, когда подследственный сообщал, где хранит ценности, называли не иначе как «золотым». И если на совещании следователь говорил: «Сегодня у меня был золотой допрос», то в этом слышалось удовлетворение от исполненного долга.

Арестованный Грушко рассказал о вырытом в земляном полу сарая тайнике, где в металлической коробке была спрятана 131 золотая монета. Однако по материалам дела можно было предположить, что это далеко не все. Сопоставив изъятые ценности с теми денежными суммами, которые накапливал Грушко, проворачивая свои махинации, следователи уличили его в сокрытии правды. И спустя двадцать дней Грушко признался, что его жена кое-что все же утаила от следствия. Так к вещественным доказательствам прибавились золотые и серебряные портсигары, медальоны, перстни, браслеты, полутораметровые (!) золотые цепочки.

При повторном обыске на квартире Грушко было изъято великолепное золотое ожерелье из 13 звеньев с 47 жемчужинами, массивный золотой браслет. Напоминаю: все это происходило вскоре после войны. А в годы лихолетья многие семейные реликвии выменивались их владельцами на муку, сахар, соль, а уж потом через руки перекупщиков попадали к таким дельцам, как наши подследственные, которые складывали все это в старые женины чулки. Доставать из них награбленное «мануфактурщикам» пришлось гораздо раньше, чем они предполагали. Узнав, что другие уже дают «чистосердечные» показания, осознал бессмысленность своего упорства и сам Хаин. Примерно десятью днями позже, чем подельщики, дал и он следствию один одесский адресок. Его тесть в свое время отвез туда чемоданчик, в котором рядом с жареной курицей лежал и сверток отнюдь не с бутербродами, а со 130 золотыми монетами. Пока один из следователей находился в командировке в Одессе, супруга обвиняемого, Феня Хаина, выкладывала при понятых на стол в квартире своей родственницы золотые портсигары, часы в золотых корпусах, ювелирные изделия и цепочки — опять-таки едва ли не двухметровой длины.

Хаина вызывали на допрос ежедневно, и он постепенно (видимо, до конца не веря, что его хитрости тут не пройдут)  раскрывал свои тайны. Наверное, расстаться со всем богатством сразу было выше его сил. Тем временем родственники, втянутые им в преступную авантюру, спешно перепрятывали золото, увозили его в другие города. Хотя наши поиски и усложнялись, но все равно завершались успехом.

Это дело запомнилось грудами золота на наших служебных столах, бесконечными описями, работа над которыми заканчивалась далеко за полночь. Как-то захожу в кабинет сотрудников и застаю их ползающими на четвереньках и ужасно озабоченными. Оказалось, закатилась куда-то одна монетка. Нашли ее с трудом под плинтусом. Времена тогда были строгие, и даже тень сомнения в порядочности не должна была пасть на нашего работника.

Припоминается еще одна сцена. Сестра Хаина созналась, что хранившиеся у нее ранее ценности она уже передала теще своего брата Удовской. Любопытно, что об этом не знал даже сам обвиняемый. Следователи выехали для проведения обыска. Теща делает вид, что обо всем этом слышит впервые. И тут в комнату приглашают ту самую сестру Хаина, и она советует своей родственнице выдать следователю железную коробку, которую «я привезла лично вам». Далее была немая сцена, а потом Удовская пошла на кухню, где из тайника под радиатором отопления извлекла коробку, в которой хранилось 186 золотых монет, немного иностранной валюты, ювелирные изделия.

Обвиняемый Теплицкий, посомневавшись недельку, на допросе показал: «В 1947 году летом я приобрел 2350 или 2450 золотых рублей царской чеканки, которые хранятся в тайнике у моего тестя Гуревича Льва Давидовича, проживающего по улице Красноармейской...» При этом написал печатными буквами (жулик был полуграмотный) записку: «Папаша отдайте органам МГБ все золото которое я вам дал спрятать. 9.6.52 г. Лева».

Впрочем, записка на адресата должного впечатления не произвела. Сразу же выехавших на обыск следователей Гуревич встретил неприветливо и все отрицал. Да и обыск результатов не дал. И лишь очная ставка возымела действие. Оказалось, до ареста Теплицкого тысяча золотых лежала в кирпичной стене коридора. После ареста деньги перепрятали у сестры, на улице Саксаганского. А прежний тайник залили раствором, заштукатурили — и никаких следов.

И вновь нам предстояли долгие уговоры хозяйки квартиры, с большой убедительностью утверждавшей, что она «брата сто лет в глаза не видела». Провели очную ставку. Только после этого сестра согласилась выдать ценности. Часть их была спрятана в общей коммунальной кухне, вернее, в столе, а еще точнее — в глиняном кувшине среди прочей посуды. Чтобы изъять остальные монеты, нам пришлось пройти еще по нескольким адресам, по которым они передавались сообщниками из рук в руки. И вот уже «муж подруги жены обвиняемого» достает из проема за печью и протягивает следователю сверток, в котором был очередной старый шелковый чулок...

Всего в ходе расследования этого уголовного дела было изъято свыше 14 килограммов золота, около 5 килограммов серебра, более 600 тысяч советских рублей, множество других ценностей, полученных преступным путем.

В сентябре 1952 года расследование уголовного дела в отношении пяти наиболее активных участников группы (Хаина, Герзона, Грушко, Ярошецкого и Теплицкого) было завершено, а материалы направлены в суд. Что же касается многочисленных соучастников, то материалы о них были выделены в отдельное производство, и следствие продолжалось в Следственной части МГБ УССР.

Отдельный блок материалов был выделен и направлен на дальнейшее расследование по месту работы и жительства многих работников Министерства легкой промышленности, государственных служащих. С ними основные обвиняемые были связаны преступными деяниями, от них за взятки добивались определенных услуг, «дружеской» помощи. Всего по делу Хаина и других проходило более 100 человек, так или иначе участвовавших в описанных махинациях. Из них арестовано было 15.

Дело рассматривалось в открытых судебных заседаниях, происходившее освещалось в прессе. Пять дней длился процесс. Все подсудимые признали себя виновными, давали обстоятельные показания о своих махинациях, называли лиц, с которыми находились в преступных связях и которым давали взятки.

Суд приговорил Хаина, Ярошецкого и Герзона к смертной казни, Грушко и Теплицкого — к 25 годам лишения свободы.

После того как были внесены коррективы в уголовное законодательство, предусматривавшие иные максимальные сроки тюремного заключения, осужденные провели в местах лишения свободы по 15 лет.

Приблизительно в то же время расследовались сходные по размаху и характеру преступных деяний уголовные дела в Виннице, Одессе, Харькове. Последний случай был характерен тем, что преступники уничтожали в огромных количествах качественный товар, рулоны тканей, с тем чтобы поддержать высокие цены на “черном рынке”.

Несколько позже тогдашнее руководство страны изменило свой взгляд на функции и предназначение органов госбезопасности, и нашу работу по борьбе с преступлениями в сфере экономики пришлось свернуть...