Юбилей

У Максима Тадеевича Рыльского в этом году двойной юбилей: 115 лет со дня рождения и 100 лет начала литературной деятельности. По этому случаю фамильный “Фонд Максима Рыльского “Троянди й Виноград” презентовал репринтное издание первого сборника стихов “На белых островах”. Интересно то, что основателями фонда являются потомки Рыльского — два внука и правнук. В юбилейные дни мы встретились со старшим внуком — Максимом Георгиевичем.

– Максим Георгиевич, признайтесь, сами-то читаете стихи деда, могли бы вспомнить несколько строк?

— Конечно. Вот одно из моих любимых стихотворений: “Не сердіться на мене, діти, /Старий я став, сумний, сердитий. /Боюсь німої самоти, /Коли нема куди іти /І ні до кого прихилиться. /Так у степу осіннім птиця /Махає зраненим крилом /Устріч за радісним гуртом, /Що в синю далеч відлітає: /Гукнути б, голосу немає...”

По форме и содержанию лирика последних лет очень отличается от стихов юношеского сборника “На белых островах”. Но ведь поэзия Рыльского — не только ранний ее период, 20-30-е годы. Это и годы войны. Дед часто бывал на передовой, выступал перед бойцами с патриотическими стихами, громил врага, так сказать, оружием слова. Кстати, Сталинскую премию, которой был тогда удостоен, он отдал на создание танковой колонны.

— Однако, несмотря на такую высокую оценку, до конца 50-х годов творческая и личная судьба Максима Тадеевича складывалась непросто...

— Да, было много ложных доносов. Первый раз дед был арестован еще в 1931 году. Ему инкриминировали участие в контрреволюционной организации, которой, как оказалось, и не было вовсе. А через полгода освободили, как сказали бы сегодня, за недостатком улик. И только в 56-м году благодаря статье Хрущева, в которой тот назвал Рыльского великим поэтом, с него сняли все обвинения. Эти годы стали периодом его нового творческого взлета. За сборники “Троянди й Виноград” и “Далекі небосхили”, написанные в эти годы, Рыльский первым из украинских писателей был удостоен Ленинской премии.

— Каким вам запомнился дед?

— Знаете, он был большим жизнелюбом. А в последние годы очень болел, но и много работал. И хотя к нему часто приходили коллеги, друзья — Иван Козловский, Остап Вишня, Иван Драч, Олесь Гончар и многие другие, — тосковал по ушедшим годам и в то же время подводил итог прожитого. Отсюда столько глубины, философских раздумий о смысле жизни. Поэзию этих лет надо читать не спеша, перечитывать, что я делаю довольно часто. С возрастом, а мне уже 64 года, стихи деда стали для меня ближе.

— А вашим детям передалось увлечение поэзией знаменитого предка или для молодежи Рыльский просто классик, которого больше почитают, нежели читают?

— Дочь в детстве и юности читала много. Поэтому и поступила на филологический. Но хотя уже окончила университет, причем с красным дипломом, не уверен, что ей интересна поэзия. Сегодня молодые люди более трезво, более практично смотрят на жизнь. У них другие вкусы и интересы. Для лирики, поэзии мало у них остается места в душах.

Но я все же уверен, что поэзия Рыльского будет жить долго. Наследие Максима Тадеевича — это и четверть миллиона поэтических строк, переведенных с 13 языков мира. Благодаря поэту-эрудиту на его родном языке заговорили Пушкин, Лермонтов, Мицкевич, Шекспир, Бодлер, Гюго, Байрон, Вольтер, Данте... Также он переводил арии, хоры и сцены из таких опер, как “Руслан и Людмила”, “Иван Сусанин” М.Глинки, “Русалка” А.Даргомыжского, “Евгений Онегин” П.Чайковского.

Его поэзию много критиковали за аполитичность, оторванность от жизни. Однажды после очередного литзаседания, на котором деду досталась очередная порция критики, к нему подошел некий “знаток” с извинениями: мол, не обижайтесь, мы же по существу. На что Максим Тадеевич как бы в шутку ответил: “Вот вы пришли и уйдете. А я уже остался”. Ответил в шутку, а оказалось — всерьез.