Можно вести следствие, разговор, поиск. А еще, оказывается, можно вести... рану. Донецкие медики делали это в течение четырех месяцев, ни разу лично не видя пациента. Консультации, корректировку методик осуществляли по телефону и Интернету.

Мальчик  без  кожи

ЕГО звали Джасур Хамдамов. Ему едва исполнилось 16 лет. Из родного Казахстана приехал в Санкт-Петербург и попал в беду — обгорел на пожаре. Да так, что на теле осталось только четыре процента кожи! А это как четыре ладошки. Три процента — уже смерть. Врачи больницы № 1 при НИИ имени Турнера в Санкт-Петербурге понимали почти полную безнадежность предстоящей работы и все же бросились спасать мальчика.
Рану “вели” профессионалы. Им было несказанно трудно. У подростка четыре раза останавливалось сердце, четыре раза перенес клиническую смерть. Развивалась легочная и почечная недостаточность. И так полгода. Шесть месяцев, в течение которых даже опытные специалисты не могли определенно сказать, выживет ли он.

Был момент, когда они сказали, что сами не справятся. Сказали, наступив на горло своему честолюбию, амбициям. И мир их понял. Австрийские врачи Холлер и Шейфинер прислали специальные покрытия, которые позволяли на время закрыть раны и применить фибробласты — клетки, способные сформировать зачатки кожи настоящей.

Мальчику без кожи на помощь пришли и донецкие медики Эмиль Фисталь, руководитель отделения термических поражений Донецкого государственного института неотложной и восстановительной хирургии, доктор медицинских наук, профессор, лауреат Государственной премии, и его коллега, руководитель лаборатории клеточного и тканевого культивирования того же института, доктор медицинских наук, доцент Андрей Геннадиевич

Попандопуло. Древнее  занятие

Мы сидим с Эмилем Яковлевичем в его кабинете. Это место самых тяжелых дум врача и место его отдохновения. Это там, на двери с внешней ее стороны все его титулы (нет только последней записи: недавно Фисталь удостоен звания “Заслуженный деятель науки и техники Украины”), а здесь он просто врач и человек.

— Врачевание ожогов — занятие древнее, как мир, — говорит Эмиль Яковлевич. — Чем только не лечили пострадавших, начиная с тертого сала до массы других снадобий. На раны даже мочились, считая это лучшим способом дезинфекции. Но по большей части лечение было варварским и могло уморить кого угодно. Даже в ХХ веке первым делом считалось высушить рану. Мол, в сухой среде не развиваются микробы. Врачи создавали аэротерапевтические установки, раны обдували, накладывали на них быстровысыхающие повязки, конструировали другие приспособления. Эффект достигался достаточно большой, и эти приемы считались непререкаемыми.

“Еретики” в комбустиологии посмели утверждать, что “сухой” способ убивает не только мертвые ткани, но и здоровые, что влажная среда более физиологична. Они первыми попробовали покрывать раны пленкой, предложили другие методики, которые, чего греха таить, многие принимали в штыки. На преодоление стереотипов ушли десятилетия. Высушивать струп сегодня — признак отсталости. Влажная среда в лечении ожогов открыла дорогу для применения различных, в том числе и многокомпонентных биологических и синтетических покрытий. Только в такой среде могут находиться клетки — фибробласты, которые ныне выращиваются в Донецке и которые были отправлены в Петербург для Джасура. 
Наука  плюс  мастерство

— В Донецк прилетал старший научный сотрудник института имени Турнера Константин Александрович Афоничев, — рассказывает Андрей Геннадиевич Попандопуло. — Времени у него было в обрез. Ему предстояло научиться и делать трансплантат, и применять его. Следующим вечером он улетел в Петербург, имея в запасе тридцать доз фибробластов. Сразу из аэропорта направился в больницу, где тут же материалы разморозили, создали трансплантат и смогли закрыть немалую часть ожогов. Потом были консультации по Интернету, оценка полученных снимков. В наше время подобная практика распространена широко, а профессионалы прекрасно понимают друг друга. Так мы “вели” рану четыре месяца. Я рад, что удалось помочь коллегам.

— А главное, — добавил Эмиль Яковлевич, — это общее стремление помочь пациентам. Слава Богу, вопреки разным катаклизмам, медики не утратили этого качества. Мы много встречаемся, ездим друг к другу на семинары, симпозиумы, конференции. Когда Донецкий ожоговый центр отмечал юбилей, к нам только из Петербурга приехали тринадцать человек. У нас с россиянами даже один День медицинского работника.
На этот праздник от имени Минздрава России неправительственный фонд “ Призвание” пригласил и дончан. Там восемь врачей из Австрии, Америки, России и Украины получили дипломы.

— Тогда мы и Джасура впервые увидели, — вспоминает Эмиль Яковлевич. — Его подвели к нам и сказали: “Вот те врачи из Донецка, которые лечили тебя”. И всех-то разговоров.

Коллективная  работа

— На ожог сегодня в одиночку не ходят, — говорит Фисталь. — Эта болезнь поражает внутренние органы, а потому лечение всегда многокомпонентно.
Перво-наперво пострадавшего нужно вывести из шока. На это уходит два-три дня, едва ли не самых сложных. Только в первые сутки человек должен получить 10-15 литров лекарственных растворов. Дальше за работу берется хирург. Чтобы болезнь не распространялась, убирает мертвые ткани, закрывает раны искусственной кожей. Ее, кстати, научились делать и в Украине. Потом — пластические операции. Так лечили и Джасура. Позже он прошел реабилитацию в Бостоне. И теперь у него жизнь началась заново.

Многие не осторожны с огнем и со всем, что обжигает. Только в Донецкой области ежегодно ожоги получают 13-15 тысяч человек. Из них 10-15 процентов — дети. Но в Донецкий ожоговый центр попадают пациенты со всей Украины.

— Только вчера из Харькова девочку привезли, из Одессы — парня, еще одного — из Киева, — говорит Эмиль Фисталь.
Так что работы хватает.