№ 162 от 31 октября 2007 г.

Валерий ПОЛИЩУК. «Львиная» доля такая...

Премьера cпектакля столичного театра им. Франко “Лев и Львица” в постановке Станислава Мойсеева стал одним из самых заметных событий начала нового столичного театрального сезона. Это была настоящая премьера. Полный аншлаг, “бурные, долго несмолкающие аплодисменты”, крики “браво”, ворох цветов и т.д. и т.п. Добрая все-таки публика в городе Киеве.

НАПОМНИМ, что это уже вторая версия спектакля. Несколько лет назад Станислав Мойсеев поставил пьесу Ирэны Коваль в своем родном “Молодом театре”. Роль Толстого играл в нем все тот же приглашенный в спектакль премьер — Богдан Ступка. Нынче Богдан Сильвестрович вышел в этой роли на привычные подмостки в окружении франковцев.

Спектакль повествует о жизни и сложных взаимоотношениях великого писателя, философа и мыслителя Льва Толстого и его супруги Софьи Андреевны (ее роль досталась Полине Лазовой), с которой Лев Николаевич прожил почти полвека.

Дойти до сути, до сердцевины мотивов действий и поступков любого человека сложно невероятно. Остается, как говорил поэт, “предсказывать назад”. Хотя, казалось бы, в случае с Толстым все намного проще. Лев Николаевич оставил в наследство огромный массив сведений о себе, причем подробнейших. Известно, что большую часть своей жизни писатель вел дневники, которые, между прочим, становились достоянием общественности еще при его жизни. Та же история с его перепиской. Были у Льва Николаевича и тайные дневники: “Дневник для одного себя” и даже “Дневник только для одного себя”, но чаще всего их содержание какими-то правдами и неправдами выплывало наружу.

Есть еще замечательные воспоминания дочери писателя Татьяны Сухотиной-Толстой и секретаря Толстого Валентина Булгакова “Л.Н.Толстой в последний год его жизни” — книги, которые, по всему видно, наряду с дневниками стали главной документальной опорой для автора пьесы.

Но вот парадокс. Только что прошел перед глазами огромный кусок жизни великого писателя, спрессованный в два с лишним часа театрального времени, но тайна Толстого осталась для зрителя за семью печатями. Звучал в голове лишь пронзительный, рвущий душу романс на стихи П.Козлова. Но будоражил он сам по себе, безотносительно к спектаклю:

Глядя на луч пурпурного заката,

Стояли мы на берегу Невы,

Вы руку жали мне, промчался без возврата

Тот сладкий миг, его забыли вы...

Думалось о том, как все эфемерно в мире. А вот мысль о Толстом и о спектакле как-то в этих думах затерялась.

И не только потому, что не прозвучало ответа на главный вопрос — почему почти ровно девяносто лет назад осенней ночью 28 октября 1910 года Толстой покинул свой дом в Ясной Поляне? Ответить на него действительно непросто. А кто сказал, что понять гения легко?

“Самое простое было бы сказать, что Толстой убежал от жены, так как она его не понимала и жизнь с нею ему была тяжела, — размышляет Татьяна Сухотина-Толстая в воспоминаниях. — Или что та относительная роскошь, которая его окружала в семье, была ему невыносима, и он хотел жить простой, уединенной жизнью среди крестьян и рабочих. Но в жизни человека никогда не бывает, чтобы одна какая-нибудь причина преимущественно перед другими побудила бы его совершить тот или иной поступок. И это в особенности справедливо для такой богатой, страстной и сложной натуры, как мой отец. Его поведение было результатом целого ряда причин, сочетавшихся, смешивавшихся, сталкивающихся, противоречивших друг другу”.

Ни на минуту не сомневаюсь в том, что создатели спектакля — и автор пьесы, и режиссер, и актеры — понимают, сколь грандиозен масштаб личности, “глыбы, матерого человечища”, каким был Толстой. Да и сам наш выдающийся Богдан Сильвестрович, говорил, например, журналистам перед премьерой: “Мне до Льва Толстого, как куцому до зайця”. Однако впечатление сложилось такое, что всю силу своих талантов создатели спектакля бросили на то, чтобы  “глыбу” усечь, снизить и упростить.

В трагифарсе, разыгранном на подмостках театра Франко, а именно так создатели определили жанр спектакля, фарс безжалостно раздавил трагедию, а вместе с нею непозволительно приземлил главного героя. Сложнейшая интрига жизни двух, конечно же, небезгрешных, но духовно богатых людей, предстала чередой семейных дрязг, взаимных упреков и банальных материальных разборок. 

Весьма спорная сценография помогла закрепить это впечатление. Шелестящая то ли фольга, то ли целлофан условных декораций, явление ангела с шелестящими же крыльями плюс непрекращающийся мелькание падающей на сцену мерцающей мишуры, и, в довершение всего, огромный переливающийся шар, символическое значение которого расшифровать мудрено, — все это порой напоминало детскую рождественскую сказку, а иногда и того хуже, шоу Дэвида Копперфилда.

На этом явно отвлекающем фоне напряженная работа мысли гения блекнет, накал страстей, который с таким старанием нагнетается, кажется карикатурным. Напряжение спадает, а главное — пропадает подлинность.

С помощью сомнительных ухищрений создателям спектакля не удается совладать с материалом. Лев есть Лев, и сопротивляется “по-взрослому”. Вся атмосфера театрального действа противоречит духу Толстого, его “мелодии”, которую наверняка почувствовал каждый, кому пришлось побывать в Ясной Поляне, где никто ничего не играет, но все, что происходило в этом доме, ощущаешь всеми фибрами души.

Резюмирую: доля Льва Толстого в театре Франко сложилась не лучшим образом. Показалось, что франковцы во главе с Мойсеевым его не захотели понять и простить противоречивого гения (а он, безусловно, виноват во многом и сам в этом признавался), как не сумела понять и простить его Софья Андреевна. Хотя все как будто бы хорошо потрудились. Но, увы, не в том направлении.

Станислав Мойсеев, главный режиссер “Молодого театра”, после спектакля ответил на несколько вопросов "РГ".

— Премьера состоялась. Вы довольны результатами своего труда?

— Нет, я так не могу сказать. Я всегда чем-то недоволен, но это частности профессионального характера. А в целом впечатление у меня хорошее. Понравилось, как работали наши замечательные актеры, творческая атмосфера.

— Вы долго выбирали актера на главную роль? Или, по Вашему мнению, великих должны играть великие?

— Тут есть безусловная связь. Мы в данном случае не говорим о соответствии масштабов двух личностей. Не говорим о равновеликости. Богдан Ступка в последние годы играет очень значительных персон. (В свое время он весьма неплохо справлялся с ролью министра культуры). И совершенно очевидно, что ему уже ничего другого играть не нужно. Он удивительным образом трансформируется и становится похожим на того персонажа, которого играет, обретая внутреннее состояние своего героя.

— Внутренняя похожесть, несомненно, присутствует. А вот от внешнего сходства Вы специально отказываетесь?

— Я понимаю, что кому-то хотелось увидеть Льва Николаевича один в один, с бородой и т.д. Но театр не музей. Герой не экспонат. Он апеллирует к другим оценочным ресурсам человека. Воссоздать облик чисто портретно — задача других видов искусства.

— Насколько Ваше представление о Толстом совпадает с тем, что делает Ступка, или Вы задаете ему свою программу, свое ощущение личности? Или со Ступкой так не работают?

— Здесь все взаимосвязано. В хорошей работе возникает правильное сочетание работы актера и режиссера. И когда они пересекаются на каком-то серьезном внутреннем уровне, получается достойный  результат. Мое видение и мое ощущение становятся видением и ощущением актера и наоборот. Но то, что привносит такой великий мастер, как Богдан Ступка, нельзя игнорировать.

— Зритель, конечно, все поймет по-своему, но не может быть, чтобы режиссер не ставил перед собой цели. Не могли бы Вы кратко сформулировать главную мысль своей работы?

— Вот тут я процитирую Льва Толстого. Чтобы пересказать роман “Война и мир”, нужно прочитать его от начала до конца. Сложно ответить коротко. Спектакль нужно смотреть, воспринимать. И каждый зритель найдет что-то для себя.

— Литературный материал Вас полностью удовлетворял?

— Я не могу утвердительно ответить на этот вопрос. Текст подвергся серьезной переработке, различным изменениям. Он изначально был интересен, но с профессиональной точки зрения был несовершенным.