№ 278 от 15 июня 2007 г.

Великий поэт Пустоты

С давних еще княжеских времен достижения украинских художников оставили ощутимый след в европейском культурном пространстве. Несомненно, один из самых весомых вкладов в мировую художественную культуру сделал Александр Архипенко. Он один из тех, кто, следуя Прометею, вышел за пределы “общепринятого”, расширил границы восприятия человеком окружающего мира. И стал величиной мирового масштаба, мастером, обретшим планетарное признание.

Александр Неудержимый

Историки культуры называют его гением среди скульпторов XX века, имя которого вспоминается наравне с Матиссом, Пикассо, Малевичем, Кандинским, Филоновым. Его произведениями гордятся известнейшие музеи мира в Париже, Нью-Йорке, Москве, Стокгольме, Берлине, Тель-Авиве. Первый кубист в этом виде искусства, своего рода “Пикассо от скульптуры”, он был предтечей новых поисков в этом виде искусства. После его новаторских достижений скульптура уже не могла оставаться такой, какой была ранее. Всем своим творчеством он утверждает кредо идеологов кубизма: “Чувства разрушают, разум строит”. Однако родина славного скульптора вспомнила имя своего сына лишь в последние годы. Только в 2002 году в Национальном художественном музее Украины его произведения были показаны впервые (!) в истории нашего искусства.

Скульптуры Архипенко, выставленные на Венецианском биеннале в 1920 году, были прокляты тамошним католическим клиром. Деформация человеческого тела, “образа и подобия” Всевышнего, выпадала из самоуничижительного отношения к самим себе, подобающего истинно христианской душе. Александр Архипенко, сегодняшний “язычник от искусства”, слишком откровенно восхищался жизнью, человеком, доискивался пределов его возможностей, границ самой “человечности”. И все более убеждался в беспредельности нашего естества, в котором мощь соседствует с грацией, а сила — с нежностью... Ливанский поэт Халиль Джебран сказал: “Жемчужина — храм, выстроенный болью вокруг песчинки. Какие же страдания построили наши тела и вокруг каких песчинок?” Именно поиск ответа на этот вопрос и подстегивал творчество скульптора.

Александр Архипенко родился
30 мая 1887 года в Киеве. Сын преподавателя Киевского университета, внук иконописца, он интересовался изобретательством. Проучившись четыре года в Киевском художественном училище, он отправляется в Москву, а через год, в 1908 году, — в Париж, где живет в “Улье” — коммуне художников. Его друзьями становятся Пикассо, Брак, Леже, Модильяни. Он блеснул в Салоне независимых художников в 1910-1911 годах.

В залах Лувра его тронула вовсе не Венера Милосская, не Джоконда, не Роден. Он знакомится с миром архаичного африканского искусства, наивного и открытого гимна жизнеутверждающей силы эроса, жажды жизни. Мастер, воспитанный на многовековых традициях европейского искусства, как ошарашенный неофит, осознает, что именно этот “эмоциональный вихрь” и имеет право называться чистым искусством. Ведь он не стреножен уродливыми условностями скучающей западной культуры.

Вселенная 
как  писанка

Александр Архипенко стал переводчиком языков древних культур на язык современного искусства. Именно архаика, магическое искусство, его ритмы бессмертия ощущались тогдашней растерянной Европой, барахтающейся в соплях декаданса, как источник жизненных сил, пробуждающих волю к жизни. Скульптура Архипенко, абстрактная и сюрреалистичная, которой уже тесно в пределах изобразительного искусства, вобрала в себя нелукавое детское мировосприятие Африки, завораживающую древность трипольской культуры, космизм древнеегипетского поклонения солнцу, влияние загадочного и молчаливого Востока.

Вы встретите немного таких загадочных скульптур, как его “Женщина, моющая волосы” (из Национального музея Львова), — воистину воплощение нового пространственного измерения. Кстати, судьба подаренных Львову в 30-е годы картин и скульптур — яркое свидетельство “избирательной милости” “искусствоведов в штатском” ко всему, что, по их мнению, не нужно народу. В 1952 году были уничтожены две картины и скульптура из львовского собрания, подаренного автором. Немногие из работ, сохранившихся в Украине, уцелели благодаря мужеству и смекалке тогдашних музейщиков: их представили как “работы неизвестного автора”. Так и не посетив Украину в послереволюционные годы, в 1964 году он пообещал приехать в Киев на празднование 150-летия Тараса Шевченко, но не успел.

Сила Пустоты

Само художественное произведение становится паузой, остановкой во временном и пространственном потоке, его “времяразделом”. Еще Моцарт высказывался, что из всех тонкостей музыкального искусства самым трудным для овладения является чувство паузы. Архипенко стал “поэтом Пустоты”, мастером композиционного интервала как первичной формы. За этой целью всех художников он видел родство культур. Однажды в музее Трокадеро, увидев деревянную тарель с родным украинским орнаментом, он с удивлением услышал, что вещь — из Океании.

В 1921-1923 годах он жил в Берлине, где, как и в Париже, основал художественную школу, затем до конца жизни в США. В 1949 году, в истерические времена маккартизма, его произведения кому-то из конгрессменов даже показались инспирированными марксизмом, опасными для общества. А вот Гитлер просто уничтожил их, поскольку они — явный “культурбольшевизм”. Когда в Вашингтоне проводился конкурс на памятник Тарасу Шевченко, он представил вариант, который, однако, не прошел. Теперь этот памятник стоит в Париже в коллекции Аристида Васти.

Венецианские гондольеры в полутьме запутанных каналов до сих пор окликают друг друга каким-либо “звучным” словцом. В 1920 году, в дни традиционного наплыва публики на такое зрелище, как биеннале, над каналами Венеции можно было услышать то, что было на слуху у славного города: “Arhipe-e-e-e!”.

Остается надеяться, что его имя станет и для нас поводом для гордости и, в конце концов, явлением культурной повседневности. Виталий Коротич как-то назвал Украину “центробежной страной”, поскольку она, словно цент­рифуга, разбросала собственных детей по миру и нечасто оборачивалась, чтобы поглядеть, как устроили они свою жизнь. Имя Александра Архипенко, которое исчезло из памяти украинцев, сегодня стало одной из основ единения нашей культуры. Дань уважения к этому гражданину мира становится подтверждением наших творческих сил, поводом для самоуважения. Ведь культура, которая не стремится к всемирным масштабам, обречена быть провинциальной.