№ 163 от 08 ноября 2006 г.

Без корней мы перекати-поле...

За повесть Станислава Славича «Три ялтинские зимы», которую уже читал когда–то, взялся ради любопытства — в «Крымучпедгизе» она вышла дополненным изданием, с «эпизодами и фактами, о которых по разным причинам невозможно было сказать ранее». В советское время цензура повыкидывала из произведения целые куски, теперь они восстановлены.

ЖИЗНЬ уходит, и вместе со стариками уходит правда о прошлом. Когда исчезают последние свидетели и очевидцы, история нередко начинает кроиться по новым лекалам. В предисловии к “Трем ялтинским зимам” автор подчеркивает, что “эту книгу нельзя было не написать”. Этого требовали судьбы людей, хотелось понять, что превращает обыкновенного человека в личность, способную по велению сердца на героический поступок.

К этой мысли Славич вернется уже в повести: “Много старых листьев уже осыпалось. У нас, в Ялте, на каждом шагу вечнозеленые деревья: лавр, мушмула, магнолии, кедры, кипарисы... Как жизнь, они вечно зелены, но беспрерывно идет обновление, незаметно отпадает отжившее, а на ветках набухают новые почки. Оказалось, что осталось не так уж много людей, которых можно расспросить о деталях, подробностях такого еще недалекого прошлого, а скоро их и вовсе не будет. Стало отчетливо ясно: те беглые наброски, намеки, зацепки, которые я еще могу понять, кому-то следующему после меня могут оказаться недоступны. Значит, надо браться за дело, даже если оно потребует отодвинуть на время собственные планы”.

Книга могла выйти давным-давно. Однако сначала рукопись вернули из издательства с такой сопроводиловкой: “В связи с тем, что участие в подпольном движении ряда лиц, являющихся героями вашей документальной повести “Три ялтинские зимы”, не подтверждается соответствующими документами, издательство не может принять рукопись в настоящем виде к публикации”. Потом предложили заменить подлинные фамилии на вымышленные, то есть превратить документалистику в чисто художественное произведение. Автор отказался.

Повесть в урезанном виде все же вышла в московском журнале “Октябрь”, потом и в Крыму. Теперь пришла пора восстановить в тексте выдранные “с мясом” разделы.

Что там за подполье на курорте7 Вроде бы, как пишет Славич, городок, зажатый в двух речных долинах, притиснутый горами к морю, как ни в чем не бывало шумел своими базарчиками, ловил помаленьку рыбу, вскапывал грядки и менял последние тряпки на харчи. Но то загоралась лесопилка, то взрывался мост, то бесследно исчезали полицейские и оружие в казармах захватчиков, то появлялись листовки.

Немцы расстреливали, вешали, загоняли ялтинцев в концлагерь, а подполье по-прежнему существовало. “Его никто заранее не формировал, не комплектовал, не согласовывал его состав, ничем не обеспечивал. Если хотите, это движение можно назвать стихийным — в его основе лежала стихия народного самосознания, ненависть к врагу, отвращение к гитлеровским порядкам” (в первой публикации эти строчки выкинули: а где руководящая и направляющая роль партии?).

Знакомый вопрос. По этой же причине десятилетиями наверху не хотели признавать и подвиг подземного гарнизона Аджимушкая — мол, незапланированное мужество. А куда записать ялтинскую девочку Верочку Чистову, которая в апреле 44-го бежала с большими ножницами через весь растерзанный, разрушенный город по Пушкинскому бульвару, вдоль речки, мимо отступающих и отстреливающихся немцев и румын, к мосту, где лежал в бурьяне Саша Гузенко. Оба должны были успеть. Одна — принести ножницы, другой — перерезать кабель: “Включая рубильник на центральном пункте, немецкий офицер невольно съежился, ожидая взрывов, от которых содрогнется земля. Но взрывов не было...”

Хозяйственная девочка Ве­рочка притащила огромные портновские ножницы назад, домой, чтобы от мамы не попало.

В отчете о злодеяниях фашистов в Ялте (это уже вне­книжная статистика) значатся 234 уничтоженных до основания и 779 разрушенных домов, гостиниц, магазинов, ресторанов, кафе, учебных заведений. Каким мог быть счет, если бы не подпольщики и партизаны? Это не лакированные герои в кинолентах середины прошлого века, это обычные люди — повариха у румынского полковника, уборщица в казармах моряков, мальчишки, работавшие на виноградниках, словаки из вспомогательных оккупационных частей.

В Ялте происходило “черт те что”. Нигде в Крыму большей насыщенности врагов не было: тут тебе и гестапо, и СД, и айнзацкоманды, и абверкоманды, и СС, и тайная полевая полиция, и спецшколы, и зловещая зондеркоманда 11-А, захватившая и огородившая “колючей” целый квартал на Поликуровском холме. Стены Ялты запестрели приказами: за невыполнение — расстрел, за укрывательство — расстрел, за недоносительство — расстрел. “И расстреливали, расстреливали, вешали, вешали... Конца, казалось, этому не будет. Фашисты прочесывали весь город, на каждом жителе хоть на мгновение да останавливался мертвящий взгляд. Облавы, повальные проверки документов, избиения, грабежи, аресты оставшихся в живых жителей стали чем-то обыденным и повседневным”.

Отлаженный конвейер все равно давал сбои. Так песчинка может заклинить шестеренку, и все пойдет наперекосяк.

После войны маршал Василевский в своих мемуарах напомнит, что шестеро крымских партизан были представлены к званию Героя Советского Союза (никто, правда, “Золотую Звезду” так и не получил). Несерьезно как-то: что за война на курорте, это же вам не брянский лес...

Если мы не будем помнить прошлое, отраженное в книге “Три ялтинские зимы”, не придется ли нам в будущем столкнуться еще раз с книгами, как у немцев — “Мы покоряем Крым”? Фашисты были уверены в победе. Вот и выпустили досрочно сборник: обложка со стилизованными дубовыми листьями, орел со свастикой, а под ним — покоренный Крым. В книге были снимки парада фашистов в Севастополе, всякие разглагольствования о том, что Крым — это исконно коренная германская земля, поскольку здесь в III веке обосновались готы (что там говорят по этому поводу новые “коренные” народы?).

Самая примечательная фраза — “молодым в назидание”. Все верно. Молодым. В назидание. Только нашим. Чтобы знали, что Крым, как пожелал фюрер, мог стать Готенландом, Симферополь — Готенбургом, а Севастополь — Теодорихгафеном...

У Славича есть в книге неожиданное сравнение: “Как-то после шторма увидел я виноградный куст на самом краю берегового обрыва. Куст был невелик и неприметен, а может, показался таким зимой, когда лозы голы. Сам по себе он вряд ли бы заслуживал внимания, но корни этого растения поражали. Дело в том, что шторм подмыл, разрушил берег, и корни обнажились. Они были мощны и разветвлены, они были больше самих лоз, а в их угловатых изгибах угадывались упорство и энергия. Они пробивались в землю на ту немыслимую глубину, где никогда не иссякают живительные и таинственные воды. Таким видится после узнанного и ялтинское подполье”.

В “Трех ялтинских зимах” рассказывается и о тех, кто помогал в поиске, изучении “корней”. С благодарностью называет автор двух женщин — Марию Борцову и Александру Минько. Пока литераторы и историки занимались, как им казалось, эпохальными событиями, Мария и Александра собирали документы, переписывались с людьми, уговаривали их писать воспоминания, записывали сами, что узнавали.

Когда-то Станислав Славич работал в ялтинской “Курортной газете”. А еще раньше была газета “Сталинское знамя”, в которой машинисткой числилась Ольга Шаргородская. В дни войны она вела дневник. Этот голос как бы из небытия. 21 января 1942 года Шаргородская записала о расстрелах жителей гетто: “Закапывали вместе и живых, и мертвых. Некоторые не выдерживали и сходили с ума. Что будет дальше? Нет сил писать...”

Что будет, что будет? Новые поколения вырастут, и некоторые люди быстро все забудут. Пока я пишу эти строки, рядом, слева от стола, сердито гудит телевизор и показывает митинг жителей Массандры. Они протестуют против возведения элитного жилья для “крутых” на месте массовых расстрелов, на месте братских могил, колодцев, куда сбрасывали мертвых и живых.

Пока никто никого не слышит...