№ 81 от 08 июня 2006 г.

Двуязычие в Украине и в мире

Этой статьей мы продолжаем дискуссию по языковому вопросу, которую начали в номере нашей газеты за 6 июня.

ЛЮБАЯ из стран, где существует официальное дву- или многоязычие, является частным, специфическим случаем, не похожим на другие и на украинский, а если сходство существует, то оно заставляет задуматься над полезностью этого опыта для Украины.

Швейцария, например, является страной, опыт которой во многих отношениях просто невозможно перенимать. Желающие могут подробнее прочитать об этом в украинском переводе труда Бенедикта Андерсена “Воображенные сообщества”. Швейцария призвана была сохранять политический баланс между тремя важнейшими (враждующими) государствами Европы, языки которых — немецкий, французский, итальянский — и были там представлены. При этом конкретные языковые территории вошли в Конфедерацию уже сформировавшимися, а четвертому языку — ретороманскому — и в настоящее время угрожает исчезновение (на нем разговаривает 0,04% граждан Швейцарии, жителей Альп). Какое этот пример имеет отношение к Украине?

В Канаде проблема франкоязычного Квебека давно стала язвой, которая постоянно ставит под сомнение единство страны. Чтобы отвлечь внимание от этой угрозы, в Канаде прибегают к стратегии “поликультурности”, увеличивают возможности других провинций и иммигрантских сообществ, но угроза сепаратизма этим не снята. Маленький франкоязычный Квебек, когда-то аграрная, католическая, униженная англичанами провинция, живет в постоянном страхе потерять свою идентичность под давлением англоязычной сверхдержавы США и английского большинства в самой Канаде. Кстати, в Канаде проживает много украинцев, но немногие из них видят аналогии между ситуацией на юге и востоке Украины и у себя дома.

Давно неблагоприятная обстановка сложилась и в Бельгии, где оба региональных этнолингвистических сообщества — франкоязычное (валлонское) и фламандское – развиваются как две фактически все более изолированные части страны с полным набором собственных институтов, а столица страны Брюссель — франкоязычный город на фламандской территории – постепенно превращается в яблоко раздора.

Ирландию называют “кельт-ским тигром” за успехи в эко-номике, но не в деле сохранения национального наследия. Баланс сил был нарушен в интересах английского языка настолько радикально, что за несколько десятилетий независимости, невзирая на прямую правительственную поддержку, ирландский язык так и не удалось превратить во что-то большее, чем символически декоративный антураж. Кстати, популярный в СССР американский писатель Джон Стейнбек, посетив Киев после войны, нашел много общего в положении украинского языка в Киеве и ирландского в Дублине.

Финляндия, где четко прописаны сферы употребления финского и шведского языков, имеет продолжительную историю их сосуществования, и эта история — это сага о неуклонном вытеснении когда-то доминировавшего шведского языка и постепенной ассимиляции финнами шведскоязычного населения (кроме Аландских островов).

Финляндия на протяжении всего периода пребывания в составе Российской империи пользовалась внутренней автономией. Это была дань мощным позициям шведскоязычной политической элиты и учет баланса сил на севере Европы. Но в противовес шведским влияниям Россия всячески поощряла движение за использование финского языка. Как следствие, уже перед провозглашением независимости в 1918 г. финский язык победил, и в 1920–1930-х годах отношения между обоими лингвистическими сообществами заострились. Тогда Финляндия не заботилась об имидже “политкорректной” страны, и там пышным цветом цвели ксенофобия и шовинизм — не только в отношении шведов, а также в отношении россиян, православных или коренного народа саам.

Наконец Израиль с двумя государственными языками — ивритом и арабским. Евреи дорого заплатили за свои иллюзии относительно языковой ассимиляции и слияния с народами Европы. Евреи Закарпатья, например, сделали много для того, чтобы города этого региона стали венгероязычными. Но благодарности не дождались — в 1944 г. при венгерской оккупации они отправились в путешествие без обратного билета — в концлагерь Освенцим. Неудивительно, что в Израиле долгое время проводили политику дискриминации в отношении всех языков, кроме иврита, в духе “шлилат агалут” (“отказа от диаспоры”). Эта практика привела к утверждению иврита, но одновременно и к отчуждению евреев от собственного наследия на языке идиш. Евреи диаспоры не восприняли иврит, к тому же в самом Израиле появились группы населения, которые не желают изучать иврит в полном объеме, а второй государственный язык — арабский — евреями игнорируется, и большинство молодежи не хочет изучать его даже как второй иностранный язык во вред стратегическим интересам государства.

Неутешительный перечень можно продолжить, но посмотрим на дело с другой стороны: объединяет ли всегда общий язык?
Это, очевидно, зависит от исторического, социального, конфессионального, расового и политического контекста. Венгры Закарпатья уважают свой язык, но о судьбе венгероязычных евреев мы уже упоминали, а ромы (цыгане) Закарпатья всегда во всех социологических опросах получают наихудшие оценки венгров, хоть родной язык этих цыган — венгерский. Но для того чтобы знать, что венгры относятся к венгероязычным цыганам плохо (в отличие от своих украиноязычных и русско-язычных земляков), не нужны научные исследования — это известно из ежедневного опыта.

Общие язык и этнические корни не уберегли сербов, хорватов и боснийцев от братоубийственной войны. Англоязычные негры США создают больше проблем на всех уровнях, чем все иммигрантские сообщества разных оттенков кожи, со всеми их языками и конфессиями вместе взятые. Общий язык и культурное наследие не только объединяют, но и разъединяют: конфликты и войны между, например, англо-язычными или испаноязычными народами — обычное явление, потому что они могли иметь все общее — не только язык, но и религию, воспитание, цвет кожи, социальные позиции.

Наконец, отделение единокровной, одноязычной, православной Черногории от Сербии могло бы положить конец спекуляциям вокруг “славянско-православного единства” и интригам “мирового закулисья”, которое якобы это единство подрывает...

Какая перспектива ожидает русскоязычное сообщество юго-востока Украины, куда, кроме русскоязычных крымских татар (а именно русский — их основной язык), евреев, греков, болгар и ромов, с каждым годом прибывают те, кого в России кое-кто называет “черномазыми” и чье присутствие, хоть они и говорят на русском, становится причиной (или поводом) для напряженности в разных регионах России?

С другой стороны, этнические россияне и русскоязычные украинцы известны своим прагматизмом. Как свидетельствует история 1920-1930-х годов, русскоязычное население в государствах, появившихся после распада Российской империи, и, соответственно, СССР быстро адаптировалось к государственной языковой политике, постепенно овладев делопроизводством на языке титульной нации, и посылало детей получать образование на соответствующих языках, невзирая на свои стереотипы и предубеждения.

Правительственные круги и общественность Польши, Румынии и стран Балтии считали россиян в 1920-1930-х годах лояльными гражданами и русский язык вернулся позже в эти регионы только под силовым давлением СССР, а не по волеизъявлению местного русскоязычного населения. Как мы знаем, и русскоязычные восток и юг постепенно адаптируют-ся к ситуации, когда их столицей является Киев, а сами они живут в  пространстве, где нужно овладеть государственным языком.

Нормальный конформизм россиян и традиционное уважение к государственности, воспитанное историческим опытом, неизбежно ведут к тому, что они начинают идентифицировать себя с тем государством, где они живут. Миллионы людей, поменявших свою национальность на украинскую во время переписи 2001 года, — это только начало. Процесс пошел, и положить ему конец может только вмешательство России. Но нужно ли оно ей? Россия переживает беспрецедентный демографический кризис, а такие кризисы еще меньше поддаются регуляции, чем языковые проблемы. При любом сценарии население России будет уменьшаться, для нормального функционирования экономики ей нужны десятки миллионов иммигрантов, которые уже в настоящий момент образуют анклавы в мегаполисах и в провинции и, в отличие от предыдущих волн миграции, не изъявляют особого желания овладеть русским языком и придерживаться местных обычаев и морально-этических норм.

Вспоминаются слова одного российского чиновника, который, посмотрев на книгу “Русский Львов”, которая вышла в свет после Брусиловского прорыва (в 1916 г.), сказал: “Прельстившись галицкими москвофилами и русским Львовом, не потеряем ли мы русский Петроград?”

На этих пророческих словах можно было бы и поставить точку, но беспокоит один момент: обвинение в “русофобии” тех, кто не поддерживает идею двуязычия или последние языково-поли-тические инициативы. “Снова слышу русский язык — язык редкой красоты”, — заявила Лина Костенко, и эту мысль вместе с поэтессой разделяют миллионы украинцев. Но редкая красота русского языка не должна прирастать за счет частичной или полной потери украинского. И стратегия, ведущая к этому,  пагубна.