№ 242 от 09 января 2009 г.

«Я был неплохим строителем...»

«Я  был  неплохим  строителем...»

С Петром Федоровичем я познакомился на Киевском вокзале. Он сидел в зале ожидания, печально глядя в сторону, и не повернул головы, даже когда я достаточно шумно опустился на соседнее кресло. По всему было видно: человеку плохо. Потому вначале я его не тревожил. Но затем, вспомнив кое-что из личного опыта, попробовал оторвать человека от грустных мыслей. Задал “оригинальный” вопрос: не знает ли он, который час?

По  двести  гривен  на  душу

К УДИВЛЕНИЮ, мой сосед, глянув на часы, ответил:

— Без четверти шесть. Утра...

И к еще большему моему удивлению уже сам продолжил:

— А знаете, ведь в последние недели именно в это время я каждый раз включал приемник... Когда большинство столичных клерков еще валяется в постели. И всякий раз через минуту его выключал. Не мог слышать эти “радиогнусности”... Больше всего раздражался, когда цитировали Юлю или Ющенко... Какими же кончеными людьми надо быть, чтобы в такое время говорить об успехах!.. Где они? В чем выражаются?! — негодовал  мой сосед. И вдруг, осекшись на полуслове, представился:

— Петр... Федорович... Выходец из Кременчуга. Работал строителем, был водителем. Ну а последний год — в Киеве, на стройке. Около месяца водил такси. Теперь вот домой возвращаюсь. Хотя, если честно, возвращаться не хочется. Стыдно... И очень горько на душе. Сердце ноет... 

— Отчего же?

— Да все из-за работы, из-за нынешней, будь она проклята, жизни. В семье нас четверо. Жена — инженер. Но на ее фирме еще в прошлом году начали увольнять работников. Жену тоже уволили. Какое-то время нам удавалось сводить концы с концами. Но затем кременчугская зарплата и украинские цены все-таки добили. Дети (ты не смотри, что я пожилой — старший у меня в 10-м классе, а дочка только в 6-м учится) стали уходить в школу голодными. Да и обед ждал их днем не очень сытный. А что можно было приготовить на мои 1500 водительских в месяц? 300 с лишним мы тогда платили за квартиру. Еще 300 уходило на лекарства и поездки по городу. Ну а на то, что оставалось, и жили вчетвером. Чуть больше, чем по 200 гривен на душу, получалось. А килограмм мяса уже 40 гривен стоил. Рис — под червонец. О колбасе и не говори... Основная наша еда состояла из борща без мяса да гречневой каши или вермишели без масла. А на вермишели, доложу я тебе, далеко не уедешь. А еще нужно было хоть какую-то одежонку детям купить, учебники, тетради, ручки... И, как это часто в жизни бывает, именно в это время свалилась на нас еще одна беда. Умер родственник. И чтобы похоронить его не как собаку, а по-христиански, в гробу, понадобились деньги. Целая тысяча... Ее мы заняли у “крутых” на таких же крутых условиях…

В  поисках  лучшей  доли

– СЛОВОМ, все складывалось так, что надо было принимать срочные меры и выбираться из финансовой ямы. Поскольку многие говорили, что в Киеве можно заработать, я оставил семью и отправился в столицу, — продолжал Петр Федорович. — На вокзале сразу попал, как тогда думал, к нужным людям. Мне предложили работу на стройке. И не простую, а, как сказали “встречающие”, элитную. В столице был дефицит электросварщиков. А я не понаслышке знаком и с этим делом. В общем, стал я получать баснословные по кременчугским меркам деньги — 3,5 тысячи в месяц. Себе оставлял тысячу, а остальное отправлял домой...

Но финансовая эйфория продолжалась недолго. Ребята, с которыми мы снимали в складчину комнатку  на окраине Киева, разъехались. Передо мной встала проблема: где и за какие “шиши” жить? Дешевле, чем за 300 долларов, ничего не находилось. Доллар стоил тогда 5 гривен с копейками, и получалось, что только за жилье мне придется платить более 1500 гривен в месяц.

Словом, моя “овчинка” превращалась в абсолютно невыгодное занятие. Я был в отчаянии. И здесь жизнь снова напомнила: беда не приходит одна. На стройке, куда я попал всего несколько месяцев назад, заговорили о сокращениях. С настоящей безработицей я к тому времени еще не сталкивался (увольнение жены — не в счет). Но всю жуть этого быстро ощутил. Еще приходя на стройку, попытался по­дыскать другую работу. Но, видно, было уже поздно, и маховик массовых сокращений начал набирать обороты. Работы не находилось.

Не зная, что делать, я позвонил домой узнать, как дела в Кременчуге. Мне ответили, что очень плохо. На работу нигде никого не берут. Задерживают и сокращают зарплату. На усеченную рабочую неделю перешел колесный завод и даже АвтоКрАЗ. Еле-еле дышит НПЗ... То есть возвращение в родные пенаты ничего хорошего ни мне, ни семье не сулит. Мало того. Жена сказала, что “крутые” требуют вернуть 200 долларов (мы занимали у них 1000 гривен в валюте). Иначе поставят “на счетчик”. И хотя я не из пугливого десятка, это сообщение привело меня в ужас. Знал, на что эти люди способны. Моя семья оказалась в страшной опасности — я был практически без работы, а доллар стремительно рос...

Отчаяние  и  страх

– ТРУДНО передать словами все, что пережито в те дни. Именно тогда до меня дошел жуткий смысл пословицы: богатый искушен единожды, а бедный искушен дважды. Полнейшее отчаяние овладело мною. Я понял, почему безработные совершают преступления и вешаются сами, — тихо проговорил мой визави. — Я тоже был готов на все, лишь бы спасти семью, вырваться из безденежья. Мной руководил только страх. Я боялся утром просыпаться...

В те дни я делал множество попыток устроиться на работу. Но такие, как я, столице да и всей этой стране теперь, видно, не нужны. Имел бы шанс, будь поваром или менеджером. Но таких талантов Господь мне не дал. Я был плотником, строителем, рабочим. А это, как понял, стало в Украине равносильно приговору. Правда, однажды мне повезло. В частном предприятии почему-то без конца увольнялись водители. Позже я понял почему. Людей просто грабили, выворачивали из них душу. И, естественно, карманы. Я получал три тысячи гривен, но бензин должен был покупать сам. Да и ремонт машины — за деньги водителя. На жизнь мне опять оставались копейки. Но тогда эта “мясорубка” была для меня находкой. Сутками не выходил из машины, стараясь больше заработать. Я и ночевал в ней, слушая по радио правительственную дурь о каких-то успехах. Хотя жизнь каждую секунду убеждала в обратном...

Я перестал быть человеком. Меня измучили собственное бессилие и хамское отношение “работодателей”, просто отнимавших деньги. Сколько бы ни заработал, мне платили все те же три тысячи. И оттого  мне снова становилось страшно. В тот момент я еще не понимал, что страх — это плохой движитель и может завезти не туда, куда надо. Но страх в самом деле парализует. И пока этот паралич остается с тобой, ты ничего другого сделать не можешь.

Именно в таком состоянии я находился, когда случайно встретил одного местного. Работали с ним на стройке. Потом он куда-то исчез, и вот хмурым осенним днем мы встретились снова. Он  пригласил в “гендэлык” — выпить пива. Узнав о моем бедственном положении, знакомец рассмеялся и сказал, что безвыходных положений нет. Есть просто люди, которые не хотят использовать свой шанс. Но ты, как мне кажется, не такой, заметил он. И спросил: “Хочешь заработать? Дело не пыльное, но деньжонок прибавит. Слышал, ты и машину водишь”. Сказал, что водитель я со стажем и согласен сделать что-то за любые деньги. “Зачем за любые? Я заплачу тебе 200 долларов всего за одну поездку. Причем гаишников беру на себя”, — заметил он...

Я  стал  участником  преступления

– УСЛЫШАВ это, я не стал больше ни о чем спрашивать, — заметил Петр Федорович. — Мог заработать 200 долларов и спасти от расправы семью! Все остальное представлялось мне в тот миг простым и легким. Согласился... И стал участником преступления. Грузовик, на котором я подъехал к одному из столичных домов, был угнанным, а вещи, которые мы якобы перевозили, помогая кому-то переезжать в новый дом, крадеными.

Все это дошло до меня лишь на другой день. И мне вновь стало очень страшно. Казалось, что вот-вот за мной придут и заберут в тюрьму. Я “зайцем” сел в электричку и уехал из Киева. В беспросветной глуши, недалеко от села Ромашки, несколько дней отсиживался в полуразрушенной и холодной глиняной хате. Размышлял, что же происходит со мной, что может случиться с моей семьей. И я вернулся в Киев. Милиция меня вроде бы не искала. Но я написал анонимное письмо, в котором рассказал, куда отвезли украденное. Мне стало легче. Я осмелел и на последние деньги позвонил жене. Сказал, что письмом отправляю домой доллары. Риск в этой затее, конечно, был. Письмо могло пропасть. Но другого варианта у меня не было. Доллар рос как на дрожжах. И если бы я отправил переводом гривны, их могло бы и не хватить. Потому что в Кременчуге надо долго ходить на почту, прежде чем тебе выдадут деньги. Говорят: нет денег, и все...

А после этого — провал. Я не могу объяснить, как оказался в больнице, в которой провалялся пять дней. Кормили плохо. Но все-таки кормили. Еще несколько дней скитался по Киеву, подрабатывая грузчиком на рынках и овощных базах. Кстати, с этим делом теперь тоже туго. Все места здесь заняты. Надеяться можно только на “авось”. Мне в этот раз повезло. И вот я на вокзале. Еду, пока не спился, домой, в Кременчуг...

Буду  прорываться  за  границу

 

– ВОТ ТАКАЯ нынче жизнь у человека, который был неплохим строителем, — завершил свой монолог безработный. — И такая же, а может, и хуже у миллионов других людей. По тому же проклятому автомобильному радио я недавно слышал, что к декабрю в Украине официально числилось около 700 тысяч безработных. Так то — официально! А по-настоящему раза в три больше. Ведь меня нигде официально не оформляли. И так поступали с другими. В официальные списки мы не попали. Вот и делай вывод...

Петр Федорович посмотрел на часы, вытащил из кармана пакетик сухой вермишели-мивины, разжевал его и, подобрав с ладони крошки, поднял дорожную сумку.

— Бывай, — сказал он. — Мне пора. Будь счастливей меня. Если сможешь...

С этими словами двинулся к выходу из зала ожидания.

— Постойте! — крикнул я ему вслед. — А что же вы будете дальше делать?

Петр Федорович остановился, секунду подумал и ответил:

— Воровать не пойду. Это точно. Но семью спасать надо. Буду прорываться за границу. Как, еще не знаю. Там кризис не такой. У нас, говорят, и 200-гривневых пособий по безработице скоро не будет. Приятель рассказывал на днях, что в Швеции безработный — это “профессия”, способная кормить десятилетиями. Там даже по “социалке” можно получать около тысячи долларов. А если работать?..

Петр Федорович повернулся и скрылся в дверном проеме. Как сложится дальше его судьба, сказать очень трудно...